История римских императоров от Августа до Константина. Том 4. Гальба, Оттон, Вителлий, Веспасиан - Жан-Батист Кревье
Тем временем Вителлий приближался к Риму, но медленно, останавливаясь в каждом городке, в каждом сколько-нибудь приятном загородном доме, чтобы насладиться удовольствиями, встречавшимися на его пути, и с каждым днём становясь всё более презренным из-за глупой лени, в которую погружался. Пока он думал лишь о развлечениях, он сеял опустошение везде, где проходил. За ним следовало шестьдесят тысяч вооружённых людей, не знавших ни порядка, ни дисциплины, а за ними тащилось ещё большее число слуг, всегда более наглых и дерзких, чем их господа. Генералы, друзья Вителлия, имели многочисленные свиты, которые было бы трудно удержать в повиновении, даже если бы за этим строго следили. Всё это скопище увеличивалось за счёт сенаторов и римских всадников, которые выходили навстречу императору – одни из страха, большинство из лести, а в конечном счёте все, чтобы не выделяться, оставаясь на месте, пока другие отправлялись в путь. Добавьте толпу людей самого низкого сословия, которых их ремесло, посвящённое удовольствиям, некогда непристойно связало с Вителлием, – шутов, актёров, возниц. Он принимал их весьма милостиво и радовался, профанируя имя «друзей» для жалких созданий, знакомство с которыми его бесчестило. Можно представить, какой урон наносило такое шествие городам и сельской местности в то время, когда урожай приближался к зрелости. Враждебная армия была бы менее страшна.
Не раз солдаты сходились в драке на дороге. После событий в Павии между легионами и вспомогательными войсками поддерживалась вражда, если не считать тех случаев, когда и те и другие объединялись против горожан и тех, кто не принадлежал к военному сословию. Самую кровавую резню учинили в семи милях от города. Вителлий вопреки обычаю раздавал там каждому солдату вино и мясо, а городская чернь распространилась по всему лагерю.
Среди этой толпы, собравшейся из праздного любопытства, нашлись несколько шутников, которые развлекались, разоружая солдат, ловко перерезая их портупеи и затем спрашивая, есть ли у них мечи. Эти гордые и буйные характеры вовсе не были расположены терпеть насмешки: приняв шутку за оскорбление, они бросились с мечами на народ, не имевший ни оружия, ни какой-либо защиты. Они убили нескольких, среди которых оказался отец одного из солдат. Его опознали после смерти. Самые свирепые устыдились этого и, одумавшись, пощадили невинную толпу.
Они также вызвали беспорядки и страх в городе, куда врывались отрядами, отделявшимися от основной армии и спешившими вперёд, особенно жаждая посетить место, где был убит Гальба. На них нельзя было смотреть без содрогания. Во всём их облике было что-то дикое: огромные длинные пики, звериные шкуры, покрывавшие их плечи, придавали им вид варваров, а не римских солдат. Совершенно не привыкшие к городу, они не умели избегать толпы; и если, поскользнувшись на мостовой или столкнувшись с кем-то, они падали, то приходили в ярость и часто выхватывали мечи, поражая всех вокруг. А трибуны и другие офицеры, разъезжавшие по разным кварталам с отрядами вооружённых людей, не унимали беспорядки, а лишь усиливали ужас.
Затем Вителлий торжественно вступил в Рим. Он выехал с Молвийского моста на прекрасном коне, в полном вооружении. Его намерением было войти как в завоёванный город, следуя тому, что он делал в других городах на своём пути. Друзья отговорили его от этой безумной и отвратительной затеи. Он снял военный плащ, облачился в претексту, и его шествие было устроено с воинской пышностью, но без чего-либо угрожающего.
Впереди несли орлов четырёх легионов, окружённых множеством знамён и штандартов. За ними следовала римская пехота, затем конница и, наконец, тридцать четыре вспомогательные когорты, различавшиеся по национальностям и вооружению. Префекты лагерей и квартирмейстеры, трибуны и первые из центурионов шли перед орлами в белых одеждах. Остальные центурионы возглавляли свои подразделения, украшенные сверкающим оружием и воинскими наградами, которые каждый заслужил. Солдаты также демонстрировали шарфы и медали, полученные в награду за храбрость. Величественное и прекрасное зрелище! Прекрасная и великолепная армия, достойная иметь другого предводителя, чем Вителлий! Так он достиг Капитолия, где встретил свою мать и, обняв её, даровал ей имя Августы.
На следующий день он обратился с речью к сенату и народу, восхваляя себя с такой уверенностью, будто перед ним были слушатели, не знавшие его, превознося напыщенными похвалами свою деятельность и воздержанность, в то время как все, кто его слушал, да и вся Италия, через которую он только что проехал, погруженный в сон или опьянение, были свидетелями позорной низости его поведения. Тем не менее, ему аплодировали; и чернь, равнодушная к истине и лжи, привыкшая, как эхо, повторять лестные возгласы, которым ее научили, хлопала в ладоши, выражала радость и в конце концов убедила его принять титул Августа, что принесло ему так же мало пользы, как и его прежний отказ – мало обоснованности.
Вителлий, приняв верховный понтификат, издал, по обычаю, указ относительно публичного культа и религиозных церемоний и датировал его 15-м днем до августовских календ, то есть 18 июля, – днем, который с древнейших времен считался несчастливым, поскольку в этот день произошли поражения при Кремере и Аллии. Мы знаем, что деление дней на счастливые и несчастливые – суеверие; но римский народ думал иначе, и эта дата была воспринята как зловещее предзнаменование. Это был дурной знак, которого следовало избегать. Вителлий не обратил на это внимания. Глубоко невежественный во всем, что касалось божественных и человеческих законов, он окружал себя друзьями и вольноотпущенниками, столь же беззаботными и нерадивыми, как он сам, и казалось, что его совет состоит исключительно из пьяниц.
Он старался казаться крайне доступным для народа. Во время выборов магистратов он сопровождал кандидатов как друг и ходатай. В театре благоволил актерам, которые, как он считал, нравились простонародью. В цирке поддерживал партию «морских голубых» с тем же рвением, с каким делал это, будучи частным лицом. Подобные поступки, по словам Тацита, могли бы нравиться своей простотой и искренностью, если бы исходили от человека разумного и доброжелательного; но память о его прошлой жизни заставляла видеть в них лишь низость и непристойность.
Он усердно посещал заседания сената, даже когда обсуждались незначительные дела. Во время одного из обсуждений Гельвидий Приск, следуя принципу свободомыслия, высказался против мнения, которое Вителлий горячо поддерживал. Принц был задет, но ограничился тем, что призвал трибунов защитить его пренебрегаемую власть. Друзья Гельвидия, опасаясь, что в сердце Вителлия останется глубокая обида, поспешили успокоить его. Он ответил им, что нет ничего удивительного или нового в том, что два сенатора расходятся во мнениях по какому-либо вопросу, и что ему самому не раз приходилось не соглашаться даже с Тразеей. Этот ответ был воспринят по-разному. Одни сочли наглостью то, что Вителлий сравнил себя с Тразеей; другие похвалили его за то, что, приводя пример, он выбрал человека, уважаемого за добродетель, а не кого-то из любимцев фортуны.
Вся власть принадлежала Валенту и Цецине, а Вителлию оставалась лишь ее тень. Из двух префектов претория, которых он назначил, – Публия Сабина и Юлия Приска – один был протеже Цецины, другой – Валента. Так они уравновешивали друг друга во всем. Их зависть, зародившаяся еще во время войны в лагере и тогда плохо скрываемая под личиной, которая никого не обманывала, окончательно вспыхнула в городе, где досуг давал им все время прислушиваться к злым наветам и завистливым доносам тех, кто называл себя их друзьями, а дела постоянно сталкивали их между собой. Добавьте к этому соперничество в роскоши, великолепии свиты, количестве клиентов и бесчисленных льстецах. Будучи вечными соперниками, они старались перетянуть императора каждый на свою сторону; а тот, слабая марионетка, подчинялся то одному, то другому. Их положение было столь же блестящим, сколь и ненадежным; и, зная, что внезапное недовольство или, напротив, даже нелепая и неуместная лесть могли в любой момент изменить отношение к ним Вителлия, они одновременно презирали и боялись его. Это заставляло их спешить использовать свою милость для обогащения. Они
